Отсидевший пять лет бывший защитник "Торпедо" Михаил Рекуданов откровенно рассказал о том, что его ждало после приговора и чем отличается жизнь в "красных" и "черных" зонах. Его история - это не только о лагерном быте, но и о том, как работает закрытая система, где "ужасы мусоров остаются в пределах камер, и им все сходит с рук".
После оглашения окончательного приговора его сразу этапировали из следственного изолятора. Как вспоминает Рекуданов, в тот момент никто из заключенных толком не понимал, куда именно их везут. Собрали людей из разных тюрем, загнали в автозак, а дальше - только вокзал и неизвестность.
"Когда меня выводили, - вспоминал он, - я спросил у одного из зэков: "Ты не в курсе, куда нас отправляют?" Он отвечает: "По-моему, в Пермь". В тот момент я все понял - значит, попал по‑крупному".
Страх был не из-за самого названия города, а из-за репутации местных колоний. Пермские лагеря считались типичными "красными" зонами - местами, где режим и вертикаль власти над заключенными выстраиваются не только через сотрудников, но и через самих зэков, тесно сотрудничающих с администрацией.
Под "красными" там понимали тех, кто добровольно идет на контакт с руководством колонии: передает информацию, докладывает о нарушениях, сообщает о любых запрещенных предметах, которые заметит в отряде. По сути, это активисты, неформальные помощники системы. Человек, который берет на себя такую роль, получает некоторые послабления, более лояльное отношение со стороны администрации, но одновременно превращается в инструмент давления на остальных осужденных.
На другом полюсе - так называемые "черные". Это те, кто принципиально отказывается стучать, сотрудничать и выполнять поручения администрации, если считает их унизительными или противоречащими воровским понятиям. В лагерной среде "черные" - это люди, которые стараются жить по неформальному "зэковскому" закону, а не по правилам, навязанным сверху.
По словам Рекуданова, в "красных" колониях у тебя зачастую просто нет права отказаться от приказов активистов. Если "красные" заставляют мыть полы или выполнять какую-то другую грязную работу - отказ воспринимается как вызов системе. Скажешь "нет" - рискуешь получить избиение и от самих активистов, и от сотрудников. В таких местах конфликтовать с "красными" опасно: они немедленно идут к ментам и выкладывают свою версию событий, и понятно, чью сторону примут.
Он подчеркивает: именно замкнутость тюремного мира делает эту систему почти неподконтрольной. "Тюрьма - закрытое пространство, - говорит Рекуданов. - Ужасы мусоров остаются в пределах камер. Им все сходит с рук". Слова о "ужасах" - не фигура речи. По его наблюдениям, некоторые заключенные не выдерживали несправедливости, постоянного давления, унижений и шли на отчаянный шаг - вскрывались.
Однако в итоге путь этапа оказался другим. Вместо злополучной Перми колонну с осужденными направили в Пензу. Для Рекуданова это стало облегчением: по сравнению с тем, чего он ждал от "красных" пермских лагерей, реальность пензенской колонии выглядела менее жуткой, хотя и назвать ее легкой он не решается.
"В Пензе, - рассказывает он, - все равно было жестче, чем на централе, но не настолько кошмарно, как мне рисовали про Пермь. "Красных" там было меньше, их влияние ощущалось, но не задавливало все и вся. Жить было тяжело, но не так, чтобы совсем без воздуха".
Одно из первых, что бросилось в глаза - быт. В колонии другого уровня даже простые вещи оказываются испытанием. Койки - максимально жесткие, спать на них тяжело, организм долго привыкает. Любые мелочи, которые на воле не замечаешь, здесь превращаются в фактор давления: неудобства, холод, нехватка личного пространства, постоянный шум, режим подъема и отбоя - все это медленно, но верно давит на психику.
Отдельная история - атмосфера лагеря. Если в следственном изоляторе многие только ждут приговора и еще надеются на пересмотр, смягчение, условное освобождение, то в зоне рядом оказываются люди, получившие огромные сроки. "Там сидят по 15 лет и больше, - говорит Рекуданов. - Что тут еще объяснять? Одного парня помню: он сел в 1998-м, а когда я попал в лагерь в 2014-м, он все еще был там. Для него мир давно остановился где-то в прошлом".
Реакция этого заключенного на обычный мобильный телефон стала для Рекуданова символом пропасти между "там" и "здесь". Мужчина искренне удивился, узнав, что в современном мире у каждого практически всегда при себе персональный смартфон. Для него привычная картина - таксофоны, проводные телефоны, кассетные или, в лучшем случае, дисковые плееры. Вне тюрьмы за это время сменились целые технологические эпохи, а внутри - все те же серые стены и колючая проволока.
Понимание, чем отличаются "красные" и "черные" зоны, невозможно без одного важного нюанса: это не официальная классификация, а внутренняя лагерная реальность. "Красная" зона - это не только про жесткий режим, но и про союз части заключенных с администрацией. Там любое инакомыслие подавляется жестко и быстро. Отказ участвовать в "самодеятельности", неявка на мероприятия, несогласие с требованиями актива - все это может обернуться серьезными последствиями.
В "черных" зонах другая логика: там больше работают неписаные понятия, а не приказы сверху. Администрация тоже присутствует, естественно, но открытого давления активистов, плотно завязанных на ментов, обычно меньше. При этом и в "черных" колониях нет никакой романтики: наказания, изоляция, прессинг, конфликты между заключенными, борьба за неформальный статус - всего этого там достаточно.
Рекуданов подчеркивает, что многие, кто попадает в "красную" колонию, испытывают двойное давление: сверху - от администрации и ее негласных помощников, а снизу - от собственных внутренних ограничений. Не все готовы ломаться, не все соглашаются жить по навязанным правилам. Но выбор "стоять до конца" в таких условиях часто дорого обходится - здоровьем, сроком, а порой и жизнью.
По его словам, трагедии с суицидами не случайны. Для части осужденных беспросветность и ощущение полной безнаказанности сотрудников становятся последней каплей. Когда видишь, что жалобы ни к чему не приводят, наказаны оказываются не те, кто творит беспредел, а те, кто осмеливается возмущаться, ломается даже сильный человек. Внутри зоны это воспринимается как жестокая, но привычная реальность.
Жизнь в колонии, как рассказывает бывший футболист, сильно отличается от представлений тех, кто судит по фильмам. Никакого "романтического" ореола вокруг зэков нет. Большинство - люди, уставшие, сломанные, замкнутые в себе. Кто-то пытается выживать, встраиваясь в систему, кто-то - держится за остатки достоинства и собственного "я", стараясь не опускаться до доносительства и мелкого предательства.
При этом даже внутри этой жесткой среды есть свои способы адаптации. Люди учатся отрезать от себя внешний мир, жить по внутреннему распорядку, цепляются за любые мелочи: книги, редкие передачи, разговоры, спортивную секцию, возможность физически вымотаться, чтобы меньше думать. Особенно ценится любая информация с воли - новости, рассказы о том, как изменилась жизнь "там".
Для Рекуданова, который до заключения был профессиональным спортсменом, физическая нагрузка стала одним из немногих способов сохранить себя. Спорт позволял снимать стресс, разгружать голову, держать организм в тонусе. Но даже тренировки не спасали от осознания: ты находишься внутри системы, в которой любое проявление недовольства может быть истолковано как вызов, а любой конфликт с теми же "красными" грозит тяжелыми последствиями.
Главное, к чему он постоянно возвращается в своих рассказах, - это ощущение полной безнаказанности тех, кто стоит по другую сторону решетки. "Ужасы мусоров, - говорит он, - остаются внутри. Люди там не верят, что кто-то снаружи вообще узнает правду. Они уверены, что "им все сойдет с рук" - и чаще всего так и выходит".
Его опыт показывает: разница между "красной" и "черной" зоной - это разница не только в распорядке и структуре власти, но и в степени подавления человеческого в человеке. В одном случае система ломает через тотальный контроль и стукачество, в другом - через долгие годы без перспективы, бесконечное ожидание и внутреннюю борьбу за то, чтобы не превратиться в тень самого себя.