«Трусова — достояние России». Партнер Саши Жвакин — о «Ледниковом периоде», жестких оценках Тарасовой и любви к «Спартаку»
Актер Иван Жвакин проснулся по‑настоящему известным после роли в сериале «Молодежка». В этом году к его имени добавился еще один яркий статус — участника шоу «Ледниковый период». В пару к Ивана поставили одну из самых обсуждаемых фигуристок мира — Александру Трусову. В беседе он рассказал, как оказался на льду, что происходило за кадром, как пережил критику Татьяны Тарасовой и почему считает Трусову национальным достоянием.
—
— Как вообще получилось, что ты оказался в «Ледниковом периоде»?
— Идея участвовать в подобном шоу у меня жила давно, просто не было повода и времени. В какой‑то момент агент сообщил: идет набор, нужны новые участники. Но ситуация была нестандартная — людей искали уже с опозданием. Обычно кастинг проходит осенью, съемки — ближе к Новому году. А тут нас буквально «сводили» в декабре, сроки сжали до предела.
Тренировки стартовали примерно за месяц до первого съемочного дня, а мой навык фигурного катания равнялся нулю. Я и не представлял, что вообще когда‑нибудь выйду на лед не в коньках хоккеиста, а в этих тонких «лезвиях смерти». По сравнению с хоккеем — это другая галактика.
— Настолько большая разница между хоккеем и фигуркой?
— Абсолютно. Если честно, иногда кажется, что фигурное катание придумали не люди. Организм человека вообще не рассчитан на то, чтобы нестись по льду на лезвиях и параллельно вычерчивать замысловатые дорожки, прыжки, вращения. В хоккее у тебя есть команда, контактная борьба, быстрые смены. В фигурном — ты открыт, на обозрении, должен выглядеть легко, даже когда тебе тяжело дышать и ноги горят.
— До проекта ты что‑то знал об Александре Трусовой?
— Если откровенно, за Олимпиадами я особо не следил. Но фамилию Трусовой, конечно, слышал — в медиа она звучала постоянно. И когда мне сказали, что в пару ко мне поставят серебряного призера Олимпийских игр, я испытал смесь гордости и паники. С одной стороны — честь работать с фигуристкой такого уровня. С другой — «поджилки тряслись», потому что это огромная ответственность: Трусова — достояние России, человек, который уже вписал свое имя в историю спорта.
Реально пришлось посидеть и подумать: я готов в это вписаться или нет? Но отступать мне никто не предложил, а самому включать заднюю не хотелось. Решил — иду до конца.
— Ждал, что Саша будет жесткой, требовательной, или надеялся на мягкость и поддержку?
— Я специально себя не настраивал. Пришел как на работу: есть задача — надо ее выполнить. Честно, первое знакомство вышло даже немного трогательным. Саша увидела, как я стою на коньках, и, думаю, многое для себя поняла, ха‑ха.
Но никаких упреков или драм не было. Я сразу начал работать с тренером — набивать базовую технику, чтобы потом можно было полноценно репетировать уже с ней. Целый месяц занимался индивидуально, прежде чем мы впервые нормально собрались в паре.
— Какой ты увидел Трусову в работе?
— Она очень дисциплинированная, собранная, без лишних слов. В ней чувствуется человек, который с детства жил в атмосфере жесткой конкуренции, борьбы за каждое очко, за каждый элемент.
Требовательная — и к себе, и к партнеру. Но не в формате «я звезда, а ты кто такой», а именно по‑деловому. Если надо сделать — значит, надо. Я, можно сказать, слушался каждого ее замечания.
— Какой совет от Саши стал для тебя самым ценным?
— Парадоксально, но самое важное, что она мне говорила: «Расслабься и получай удовольствие». Звучит просто, но когда ты новичок, вокруг камеры, лед, ответственность, ты постоянно зажат. А фигурное катание не терпит зажатости.
При этом внутри я все равно чувствовал себя белой вороной: за короткое время нужно выдать результат, выучить поддержку, перестать бояться льда. Саша как могла снимала напряг — и это сильно помогало.
— Ты обсуждал с ней свои страхи и переживания?
— У нас не было формата долгих душевных разговоров. Общение происходило в основном на льду, во время репетиций. Надо понимать: у Саши очень плотный график, плюс она недавно стала мамой. Ребенку полгода — это совсем кроха.
Она приезжала, отрабатывала, и сразу мчалась домой к малышу. Я к этому относился абсолютно спокойно: это ее личная жизнь, а наше дело — максимально эффективно использовать то время, что у нас есть на льду.
— Но в своем канале ты все‑таки высказался, что Саша, по твоему мнению, тренируется недостаточно.
— Меня зацепило не то, что я сказал, а то, как это потом выдрали из контекста. Я разговаривал со своей аудиторией, делился эмоциями от процесса, а в итоге получилось, что эти слова превратили в заголовки.
Если бы я заранее понимал, какой хейт это вызовет и какой смысл в них вложат, я бы, наверное, сформулировал по‑другому или вообще промолчал.
— Но посыл все равно звучал жестко. Что ты имел в виду на самом деле?
— Я тогда переживал только за одно — чтобы мы как пара выглядели максимально достойно. Хотел, чтобы номера смотрелись на уровне, чтобы зритель видел не случайного «актера на льду», а полноценный дуэт.
Плюс я в голове постоянно держал простой критерий: главное — чтобы все остались живы и здоровы. Поддержки, скорости, лед — это объективно опасная история. Я не упрекал Сашу в лени. Я говорил о своем страхе не успеть подготовиться.
— Как Трусова отреагировала на твое высказывание?
— Я сразу с ней все обсудил. Объяснил, что никакого негатива в ее сторону не вкладывал. Она отнеслась очень спокойно, без истерик. Думаю, человек, который столько лет живет под увеличительным стеклом, прекрасно понимает, как работает информационный шум.
К Саше постоянно повышенное внимание — это плата за статус фигуристки мирового уровня. Любая фраза вокруг нее моментально раздувается.
— Насколько ее желание вернуться в большой спорт мешало или, наоборот, помогало на проекте?
— Я бы не сказал, что мешало. Скорее, наоборот: у человека сохраняется спортивный тонус, амбиция. Мы осторожно пробовали новые элементы, сначала отрабатывая их с тренером, потом уже в паре. Приходилось учитывать рост, вес, пропорции — ощущения от поддержки с каждым партнером разные.
При этом у меня было четкое условие своего участия: максимум внимания безопасности, никаких «геройств» через страх. Ошибаться нельзя — травма на льду может надолго выбить из колеи. Так я и прожил восемь номеров: первый — как пробный запуск, дальше — уже по накатанной, но все равно с головой, а не с безумной смелостью.
— Вспомни, о чем думал перед самым первым прокатом перед камерами?
— Честно? Меня трясло. В голове крутились мысли: «Что я здесь делаю? Почему не на диване? Как вообще люди это выдерживают?» Плюс организационный момент: передача выходит раз в неделю, а снимают за раз несколько номеров.
Мне повезло, что в первый съемочный день нужно было откатать только один выпуск. А дальше пошло по нарастающей: 2, 2, потом вообще 3 номера за один блок. Последний заход — три дня подряд на льду — вот там мозг уже начинал задавать вопросы.
— Чем отличался первый выход от последующих?
— В первом выпуске у меня была одна цель — просто не завалиться и не уронить Сашу. Я почти не включал актерский режим, не думал про эмоцию, образ, мимику. Все внимание — к технике безопасности: где поставить ногу, как зайти в поддержку, где тормозить.
Позже, когда базовые движения стали чуть более автоматическими, появилось пространство для актерства. Стало возможным не только выживать, но и играть — передавать характер номера, реагировать на музыку, зрителей.
— Ты говорил, что под конец уже «не хватало дыхалки». Насколько тяжело физически дался этот проект?
— Кардио выжигает капитально. Организаторы сознательно ставили нам быстрые программы, с большим количеством поддержек, переездов, смен направлений. А фигурное катание — это такая странная штука: ты почти все время на одной ноге, корпус должен быть стабилен, а при этом еще и красиво все это выглядит.
Мне приходилось заново учиться дышать под нагрузкой. Вроде дистанция небольшая, всего пара минут, а ты выезжаешь с льда — и будто сыграл три периода в хоккей без смен.
— Есть ли у тебя «любимая» нога и «нелюбимое» направление?
— Ха‑ха, выбирать не приходилось — работать пришлось на обеих. Но если честно, у меня лучше получались повороты налево. Направо — было сложнее, и мы это как могли прятали, маскировали хореографией и построением.
С каждым новым номером я чувствовал, что уверенность растет. Те вещи, о которых раньше даже думать боялся, вдруг начали получаться.
— Поддержки — самый страшный элемент для тебя?
— Поддержки — это вообще отдельный мир. Ты держишь на весу человека, который тебе доверяет, а под ногами — лед. Любая ошибка — и можно улететь вдвоем. Поначалу я реально не понимал, как это возможно выполнить без паники.
Головой понимаешь, что есть страховка, тренеры, постепенное усложнение. Но в момент, когда ты впервые поднимаешь партнершу над собой и при этом еще движешься по дуге, включается чистый животный страх. Потом, когда тело привыкает, остается уже не ужас, а рабочее волнение.
— Ты сказал, что у тебя не было права на ошибку. Это твое внутреннее ощущение или установка от проекта?
— И то, и другое. Формально, конечно, никто не говорил: «Ошибаться запрещено». Но я прекрасно осознавал — если что‑то пойдет не так, пострадает в первую очередь не моя репутация, а имя Саши.
Она уже сделала огромную карьеру, и я не хотел быть тем, кто «уронил Трусову в шоу». Поэтому постоянно держал в голове план минимум: надежность выше риска. Лучше сделать чуть проще, но стабильно, чем гнаться за вау‑эффектом и сорваться.
— Критика Татьяны Тарасовой — отдельная часть любого «Ледникового периода». Как ты ее переживал?
— К критике я отношусь спокойно, но, конечно, когда тебя разбирает человек с таким именем, мимо ушей это не пролетают. Тарасова очень прямолинейна, не будет гладить по голове, если что‑то не получилось.
Иногда казалось, что ее оценки излишне жесткие, но потом я смотрел прокат со стороны и понимал: местами она даже мягко сказала. Для меня ее комментарии стали своеобразным учебником — я начал лучше видеть свои ошибки.
— Были моменты, когда обидно становилось?
— Любому человеку иногда бывает обидно. Ты выкладываешься на максимум, вылезая из зоны комфорта, а тебе говорят: здесь пусто, тут нет эмоции, здесь провал по технике. Но если убрать первый укол самолюбия, остается конструктив.
Я старался переводить это в мотивацию. Если меня критикует Тарасова, значит, я хотя бы достоин ее внимания. Гораздо страшнее было бы, если бы на нас не реагировали вообще.
— Тебя многие до сих пор ассоциируют с «Молодежкой» и хоккеем. На проекте это помогало или мешало?
— Помогало физически — я не пришел на лед из полного нуля в спорте. Выносливость, координация, чувство льда все‑таки отчасти перекочевали из хоккея. Но помогало только на первых порах.
Дальше выяснилось, что привычки хоккеиста мешают: в фигурке совсем другая посадка, другое скольжение, другие углы. Там, где хоккеист бы резко затормозил с разворотом корпуса, фигурист должен по дуге, плавно, мягко. Пришлось «перепрошивать» тело.
— Ты болельщик «Спартака». Твой характер на льду похож на характер любимой команды — порой ярко, но с нервами?
— Ха‑ха, можно и так сказать. «Спартак» — это всегда про эмоции, про качели, про отдачу до последней секунды. У меня на льду было примерно так же: иногда выезжал и понимал, что сейчас будет «валидол».
Но я очень ценю в «Спартаке» именно это — живость, непредсказуемость, искренность. В каком‑то смысле «Ледниковый период» тоже об этом: ты не можешь просчитать все на сто процентов, в каждом номере есть доля риска и переживания.
— После такого опыта не возникло желания продолжить заниматься фигуркой хотя бы для себя?
— Мысли такие были. Лед затягивает — в какой‑то момент ты перестаешь воспринимать его как враждебную поверхность и начинаешь получать удовольствие от самого процесса скольжения.
Но чтобы заниматься этим серьезно, нужно время, а с ним у меня не так просто. Работа, съемки, другие проекты. Думаю, я буду периодически выходить на лед для удовольствия, но превращать это в новый этап карьеры — вряд ли.
— Какой вывод ты сделал для себя после участия в «Ледниковом периоде»?
— Во‑первых, я в очередной раз убедился, что человеческое тело и психика адаптируются почти ко всему. Месяц назад ты не стоял на коньках, а сегодня уже делаешь поддержки в прямом эфире.
Во‑вторых, я еще больше зауважал фигуристов. Люди делают колоссальную работу, а зритель видит только красивую обертку. Там за одним крохотным элементом стоит столько часов труда, падений, слез, что даже представить сложно.
И в‑третьих, я понял, что такие проекты — это не только про шоу, но и про доверие. Доверие к партнеру, к тренеру, к себе. Без этого на лед лучше не выходить.
— Если предложат вернуться в проект, но уже с другой партнершей — согласишься?
— Я буду честен: сейчас мне хочется немного перевести дух. Но если через какое‑то время мне позвонят и скажут: «Есть интересная идея, интересная пара», — я серьезно подумаю.
Опыт был тяжелым, но невероятно ценным. И, конечно, работать рядом с человеком калибра Трусовой — это привилегия. Она по‑настоящему является достоянием России, и тот факт, что мне выпала возможность выходить с ней на лед, — это уже часть моей личной истории, которую не перепишешь.